Фурии войны

Сердечко вдруг гулко заколотилось в грудной клетке царского лейб-лекаря. Мягкий, ленивый осенний эфир, аромат цветов, играющие дети, снизу - окутанная марью панорама города и Церковь со косяками кружащих над своими домиками ворон - все это опять поселило в нем смутное «непохвальное чувство, испытанное нынче ночью: неужели постоянно он обманывал самогосебя? Некое время он наблюдал, как под звуками плети, взметая сгустки пылины, крутился микроскопичный, кажущийся кеглей, бледно-малиновый кубарь, и не мог помянуть, чтобы ребёнком когда-нибудь резвился в эту весёлую затею, - а вот теперь как видимо упустил скопом с нею целую вечность, полную спокойного вожделения.

Небольшие домики, в публичные прихожие каковых он заглядывал в поисках актера Пуччинио, воображались вымершими.

Одна из коих была загорожена дощаной огорожей с окошками. За ней в спокойное время, возможно, приторговывали булочками, покрытыми сапфировыми маковыми семенами, либо, если судить по рассохшемуся деревянному котелку, заквашенным огуречным соком: по здешнему обычаю за два серебрянника можно было лизнуть виснущий в эту консистенцию кожаный ремень, протянув по нему губами не больше двух раз.

При холле в иной кров свисала медно-коричневая медная надпись с выцвевшим двуглавым ястребом и частью подписи, объявлявшей, что перец тут отдается покупателям беспрепятственно.

Все эти остатки миролюбивого времени срабатывали угнетающе своей нереальностью.

Надпись с большими, когда-то коричневыми символами: «Zde se mandluje», приблизительно значащими: здесь свежая портомойка за ориентировочную взятку двенадцать крейцеров в час катает белье, - была так же частично стерта и светло позволяла понять, что основатели этого начинания в далеком прошлом потеряли веру в этот ресурс выгоды.